ГАТЧИНЦЫ - 1 Февраля 2010 - Русская авиация

Русская авиация

Вокруг Авиации

Категории раздела

Крылья родины [5]
Мечты о крыльях [6]
Эра Авиации [4]
Экзаменует война [3]
Крылья советской республики [3]
Великая отечественная [16]
Впервые в русской авиации [11]
Сердце самолета [7]
Лестница рекордов [1]
Оружие самолетов [13]
Профессия военный самолет [22]
Удивительные самолеты [5]
Дальняя Авиация [8]
Вертится и летает [7]
Что значит быть летчиком [6]

Статистика

Главная » 2010 » Февраль » 1 » ГАТЧИНЦЫ
16:21
ГАТЧИНЦЫ
     В это же время в Гатчине под Петербургом была создана первая в Росиии авиационная школа. Русские пилоты получили возможность учиться и совершенствовать свое мастерство на Родине. До этого все русские авиаторы проходили подготовку во Франции. Вот как описывал жизнь и учебу русских авиаторов в Гатчине бывший летчик, писатель Юрий Гальперин.
  ...6 июня 1914 года на летном поле Гатчинской авиационной школы разбился штабс-капитан Всеволод Стоякин, один из самых способных инструкторов, окончивший эту же школу год назад по первому разряду в одной группе со знаменитым летчиком Нестеровым.
     Всего два дня назад он совершил серьезный перелет Гатчина — Псков, готовил более дальний маршрут...
     Около груды обломков, еще не убранных с аэродрома до осмотра их комиссией, стояла группа офицеров. Нахму¬ренный полковник Ульянин, начальник школы, зло пнул ногой торчащий из кучи остаток хвоста «морана». Один из первых русских летчиков, получивший свой диплом во Франции еще в 1910 году, он пережил немало катастроф, но эта...
 — Кто видел сам, господа? — повернулся он к молчавшим офицерам.
 — Самолет опробовали после сборки, — начал поручик Кованько, сын генерала.
 —  Знаю, — обрезал Ульянин. — Вы взлет наблюдали?
 —  Да... Направление от ангаров в сторону леса, правее тех сосен метров на двадцать...
     Кованько показал рукой на четыре сосны, стоявшие чуть не в центре небольшого аэродрома, ближе к его границе.
—    Когда Стоякин оторвался, на выдерживании, в самом конце, задуло сильно справа, и его понесло прямо на сосны.
—    Высота какая?
—    Метров шесть-семь набрал, не больше. Стоякин с креном отвернул вправо, получилось скольжение, и... врезался...
—    Давно пора убрать эти проклятые сосны! — почти выкрикнул штабс-капитан Руднев. — Такого человека погубили...
     Заговорили и другие инструкторы. Ульянин молчал, переводя взгляд с обломков на сосны, потом, резко повернувшись, ушел.
К инструкторам подошли стоявшие поодаль ученики: поручик конной артиллерии Крутень, поручик Смирнов, уланский штабс-ротмистр Казаков...
—    Ну, рыцари неба! — повернулся к ним штабс-капитан Горшков. — Поняли, что такое авиация?.. Летать не расхотелось?
—    Почему же сосны эти не спилят? — спросил вместо ответа Крутень.
—    Сколько раз уже просили, — сердито ответил поручик Модрах, — мы же тут не хозяева.
—    А кто?
—    Управляющий Гатчинским дворцом, вот кто!..
—    Ну и что? — продолжал допытываться Крутень.
—    Вдовствующая императрица привыкла видеть их из своего окна, отвечает управляющий. Ясно? — вмешался Руднев, чтобы закончить разговор. — Пошли, господа... Кто не знает — похороны завтра.
...Наступило воскресенье. Дежурил по школе поручик Крутень. День этот считался нелетным, на аэродроме не было ни души. Дежурный подозвал солдата из наряда:
—    Знаешь, где найти пилы и топоры?
—    Так точно, ваше благородие. В мастерских есть, в хозяйственной команде.
—    Тащи пилы и топоры. Не меньше двух. Одна нога здесь, другая там!
—    Слушаюсь, ваше благородие. — И солдат припустился бегом. Крутень отправился к товарищам по группе инструктора Кованько. Вскоре они вернулись вместе с Казаковым, Мачавариани, Смирновым. Около помещения дежурного уже лежали пилы и топоры.
—    Молодец! — похвалил солдата поручик.
—    Рад стараться, ваше благородие!
Захватив с собой еще моториста и двух солдат, Крутень повел всех к злополучным соснам.
—    Выбирайте, кому какая по душе, а ты со мной, — сказал Крутень сметливому солдату и сбросил китель.
Работа закипела... Часа через два деревья были свалены.
—    Спасибо, братцы! — поблагодарил Крутень солдат, собиравших инструмент.
—    Рады стараться, ваше благородие!
—    Отдохните и после обеда распилите на дрова. Я еще пришлю людей, — распорядился дежурный.
—    Из тебя вышел бы идеальный управляющий имением, — пошутил Казаков.
—    Выйду в отставку, пожалуйста. Только дорого обойдусь.
—    Если я к тому времени разбогатею.
—    Или получишь наследство, — сказал Мачавариани. Весело балагуря, возбужденные собственной лихостью, шутка ли, «императрицины» сосны свели, офицеры шли по нежно-зеленому весеннему ПОЛЮ.
Вечером в офицерском собрании только и разговоров об этом происшествии. Все восхищаются решимостью Крутеня.
—    Как бы Крутеню не пришлось крутенько! — скаламбурил кто-то.
—    Как, как? Повторите, — раздались голоса. Но повторять не пришлось. Вошел сам начальник школы. Широкоплечий, осанистый, с густыми бровями, он выглядел необыкновенно рассерженным.
—    Господа офицеры! — выкрикнул Крутень и повер¬нулся к Ульянину: — Господин полковник! За время моего дежурства никаких происшествий не произошло...
—    Ну, знаете ли, если сосны не происшествие, то что же тогда вы сочли бы достойным для доклада мне?..
Наутро, когда собрались на полеты, всю эту сцену в лицах рассказывает тем, кто не был, темпераментный подпоручик Мачавариани.
—    Дальше, дальше, — требуют слушатели.
—    Крутень молчит. Что тут скажешь? Полковник многозначительно провел по усам и пробасил: «Самовольничаете, господин поручик, это может плохо обернуться...» А сам, конечно же, в душе рад. Крутень школе помог. Но виду полковник не показывает. Отчитал Крутеня и ушел, чтобы не слушать, как все заступаться начнут. Да вы лее знаете Ульянина, он с виду только грозен.
—    Как во дворце отнесутся?
—    Не пострадал бы Крутень...
К счастью, никаких последствий это самоуправство не имело. Все понимали, что благополучный исход стоил начальнику школы немалых хлопот. Но главную роль, как это ни прискорбно, сыграла гибель Стоякина. Это был решающий аргумент.
Торжественное открытие летного сезона в Гатчинской школе намечалось на двадцатые числа мая, но все группы уже летали. Обучение шло на «фарманах». Взлет, трехминутный полет по кругу, осторожные, «блинчиком» развороты, посадка.
—    Страшно? — расспрашивает поручика Смирнова его приятель из воздухоплавательного отдела школы.
—    Да пострашней, чем на твоих «пузырях», особенно сначала. Сидишь как на жердочке над пропастью, пошевельнуться боишься. Одна рука к стойке прилипла, дру¬гая к ручке управления... А ветер так и бьет прямо в грудь... Привыкаешь. Сейчас уже посвободней. Вот француз Пуарэ показывал нам тут свои трюки, это неповторимо...
     Разговор становится общим: перебирали имена французов и русских, вспоминали различные истории, происшествия. Свидетелем, а то и участником многих из них был известный воздухоплаватель, ставший летчиком, инструктор, а теперь и командир строевой роты летной школы штабс-капитан Данилевский.
—    Николай Николаевич, а как вы самолет остановили в воздухе, расскажите?
—    Это, господа, в самом деле занятная история. На первом празднике всероссийском, в десятом году, я поднимал публику на змейковом аэростате и воздушных шарах. Это происходило в центре аэродрома. Только поднял корзину с двумя девицами, как летавший по кругу Уточкин вдруг изменил направление и пошел прямо через середину поля — точно на канат, протянутый к змею.
Сергей очень близорук, не видит препятствия — и своим «фарманом» уткнулся в канат. Аппарат на несколько мгновений остановился, потом, увлекая за собой канат, стал довольно медленно падать на землю... Вижу, как он, ничего не понимая, дергает руль высоты, тут раздается треск, самолет приложился к земле, недоумевающий Уточкин цел, растерянно озирается по сторонам. Тут он канат и увидел, как закричит: «К-какой ч-чурбан п-про-тянул здесь к-канат!» — на что я довольно сердито ответил: «Канат протянул не чурбан, а я». — «Извините, пож-жалуйста, я н-не з-знал», — смутился Уточкин и мрачно приказал подбежавшему механику разбирать самолет... Вот такой трагикомический эпизод.
—    А что-то не слышно о нем последнее время.
—    Говорят, болеет. А вообще летчик отчаянный.
И вновь зашел разговор о пилотаже, возможном приезде Пегу:
—    Вот уж это мастер!..
—    Неужели лучше Нестерова?
...Имя поручика Петра Николаевича Нестерова летом 1913 года стало известно всей России, прогремело по Европе.
Питомец Гатчины, талантливый теоретик, командир авиационного отряда в Киевском военном округе, Нестеров стал активнейшим реформатором летного дела: он пропагандировал развороты с большим креном, от которых остерегали наставники, выполнял глубокие виражи, утверждая, что самолету «в воздухе везде опора». И своих подчиненных учил тому же. Его отряд первым принял участие в корректировке артиллерийского огня, совершал дальние перелеты и посадки на ограниченных площадках, садились даже ночью, при свете костров.
     Благодаря Нестерову был сделан «первый в России, про¬изведенный с аэроплана "синематографический снимок"
     Киева и окрестностей... а также перелет Днепра и Десны. Каждый посетитель, видя эти рискованно достигнутые снимки, обозревает их с высоты 1000 метров...» — так гласили афиши. Демонстрировали тридцатиминутный фильм, снятый с борта его самолета оператором Добржанским.
Самым же триумфальным стал день 27 августа (по ста¬рому стилю). Давно рассчитанный, многократно продуманный эксперимент Нестеров провел в присутствии многочисленной публики и спортивных комиссаров Киевского общества воздухоплавания.
     Среди зрителей, прибывших накануне в отряд Нестерова для подготовки в качестве летчика-наблюдателя, поручик конно-горного артиллерийского дивизиона Евграф Крутень. Ему уже приходилось вести стрельбы с помощью аэропланов-корректировщиков, а теперь, после настойчивых просьб, он делает первый шаг в авиации.
     Взволнованный всеобщим ожиданием чего-то необычного, Крутень напряженно следил за взлетом командира. Его восторженное состояние объяснялось и редкой удачей — попал к самому Нестерову, о чем только можно было мечтать. Больше того, через несколько дней должны были начаться окружные маневры и командир пообещал Крутеню взять его в свой экипаж.
     Тем временем «ньюпор» Нестерова забрался на тысячу метров. Не выключая мотора, летчик перевел свой аппарат в крутое пикирование, разгоняя скорость... Ревущий самолет стремительно несется к земле... Вот он снизился почти наполовину. Взвыл полными оборотами мотор, и «ньюпор», задирая нос, устремился вверх по дуге... пересек горизонт и, все дальше вонзаясь в небо, бесстрашно ложится на спину. Достигнув зенита, он летит вверх колесами... Земля взорвалась криками восторга. В этот момент, словно для того, чтобы услышать голоса друзей, Нестеров выключил мотор, и аэроплан, продолжая вычерчивать в поднебесье петлю, начал спуск...
     Вместе со всеми что-то кричал и Крутень, подкидывая в воздух фуражку, обнимались друзья Нестерова — летчики его отряда, поздравляли друг друга спортивные комиссары. Впервые в мире выполнена новая пилотажная фигура, названная теперь навечно «мертвая петля — петля Нестерова».
     Эта победа человека над воздухом вызвала восторг большинства русских авиаторов, восхищение французских коллег и... полное непонимание рутинеров из военного ведомства. Газета «Биржевые ведомости» напечатала интервью с одним высокопоставленным лицом: «...В этом поступке, — заявило не названное по имени лицо, — больше акробатизма, чем здравого смысла. Мертвая петля Нестерова бессмысленна и нелогична. Нестеров был на волосок от смерти, и с этой стороны он заслуживает полного порицания, и даже наказания. Рисковать жизнью для того, чтобы только поразить трюком, — бессмысленно...
     И с этой точки зрения мне лично кажется, что вполне справедливым будет, если командир авиационной роты, к которой принадлежит Нестеров, поблагодарив отважного летчика за обнаруженную им смелость во время полета, посадит его на 30 суток под арест...»
     Даже часть летчиков не могла постичь выдающегося значения нестеровской петли, открывшей новую эпоху в авиации.
Начальник Гатчинской школы Ульянин, летчик-инженер Лебедев выступили в газете «Вечернее время» с категорическим заявлением о том, что «петля связана с боль¬шим неоправданным риском, пользу не принесет и практического смысла не имеет».
     Полемика продолжалась и в журналах. В одном из номеров «Аэро и автомобильная жизнь» статья заканчивалась так: «И если даже авиатор сделал мертвую петлю, то ему не следует повторять ее... так как при этом авиатор слишком увеличивает возможность разбиться насмерть...» Продолжая дискуссию в этом же издании, одна из первых русских авиатрисс, E.H. Шаховская, считает: «...Мертвые петли вошли в моду — проникли в высший свет. Совер¬шенно, как в прошлом году "танго"... Все русские авиаторы занялись теперь проделыванием мертвой петли...
В Германии, у которой один из лучших флотов... нет ни одного авиатора, делающего мертвые петли.
     И мне кажется, что немцы правы...»
     Вот как может быть косным и молодое начинание — авиационное дело, как подвержены страху и сами покорители воздуха.
...Можно представить себе состояние Крутеня, когда вскоре после триумфальной мертвой петли Нестеров взял его в разведывательный полет.
—    Не волнуйтесь, Евграф Николаевич, — предупредил своего летнаба командир, знакомя с заданием. — Не спешите, сначала просто освойтесь с воздухом и землей, для этого мы немного походим над аэродромом. Потом, что увидите, помечайте на карте. У меня тоже карта, вместе будем наблюдать... Все у нас получится. Еще несколько практических советов...
В следующий раз Нестеров и вовсе удивил Крутеня, предложив летчику-наблюдателю сесть спиной к пилоту:
—    Изобразим с вами двуликого Януса, тут уж ничего не пропустим, а?
—    Великолепно, Петр Николаевич! И так просто...
—    Ткачев тоже часто так сажает летнаба — разведка в четыре глаза и на все триста шестьдесят градусов.
Потом полеты на корректировку стрельбы. Это было особенно интересно Крутеню: то он получал данные с аэроплана, теперь же сам даст их братьям-артиллеристам.
...Вражеские цели — батареи, стрелявшие холостыми зарядами, нашли быстро. На специальном бланке, сделанном по французскому образцу, Крутень нанес на схему ме¬стоположение «противника», привязал донесение к мешку с песком. Нестеров уже снижается в район своих батарей, где с нетерпением ждут данных корректировщиков. Наготове конные разведчики, чтобы быстро подобрать сброшенный вымпел...
     «В 6 часов 52 минуты была показана цель, — записано в отчете об одном из вылетов Нестерова на маневрах Киевского военного округа, — а через минуту упало донесение о положении цели и дистанции до нее. В 6 часов 58 минут был показан створ, затем в течение 7 минут были сделаны три очереди и найдена вилка, пользуясь указаниями с аэроплана...»
     Маневры прошли отлично, отряд Нестерова получил благодарность командующего, а Крутень окончательно влюбился в авиацию.
     В командира тоже. И Нестерову весьма понравился думающий, инициативный и решительный офицер. В эти дни много было говорено об авиации, ее возможностях на поле боя, о качествах, необходимых авиаторам.
—    Вам бы летчиком стать, Евграф Николаевич, — заметил как-то Нестеров, — не тянет?
В тот раз Крутень отшутился. Но, когда пришла пора покидать отряд, прощаясь с командиром, решительно заявил:
—    Петр Николаевич, позвольте считать вас моим крестным.
—    Неужели уговорил? — обрадовался Нестеров.
—    Вернусь в часть и сразу рапорт, в Гатчину буду проситься. Вы... верите, что смогу летать? Хорошо летать?..
—    Вне всякого сомнения!.. Такие, как вы, нужны авиации. Ведь у нас, знаете, сколько механических летунов — только за ручку держаться могут, вот потому и катастрофы, нелепые поломки... Это от лености ума, от спесивости барской выдумали какую-то «летную интуицию»! Знания нужны, культура, а с вашим образованием, живостью ума...
—    Петр Николаевич, дорогой... не увлекайтесь.
—    Я ничуть не преувеличиваю. Кстати, мой младший брат Миша тоже подал рапорт, будете, возможно, коллегами по школе. К сожалению, учат еще по-прежнему, ос¬торожничают. Правда, не все инструкторы, есть и посмелее. Например, мой большой приятель поручик Кованько.
     И снова разговор свернул на практику полетов. Несте¬ров стал объяснять Крутеню сущность своих взглядов, с огорчением подтвердил, что военным летчикам запреще¬но выполнять его петлю.
—    Они считают это «цирковым номером», какое нелепое заблуждение!
—    Вот когда я выполню мертвую петлю, тогда сочту, что имею право называть себя летчиком... Но до этого...
—    Дай вам бог поскорее...
...С тех пор Крутень ни разу не раскаялся в своем решении перейти в авиаторы. Аэроплан осваивал очень легко, в воздухе чувствовал себя совершенно раскованным, радовался, что попал в группу Кованько, которого так уважительно рекомендовал Нестеров.
     Еще зимой, когда они занимались в классах теорией, изучали самолет и мотор, Крутень, собрав вырезки из газет, объяснял всю необычность последнего перелета Нестерова из Киева в Одессу:
—    Понимаете, ведь запас горючего у «ньюпора» всего на три часа, скорость — сто километров, а Нестеров пролетел без посадки не триста, а четыреста пятьдесят кило¬метров! Даже больше немного!
—    Что-то в этих сообщениях не так, — продолжал сомневаться один из слушателей, — журналистам верить нельзя.
—    В том-то и сила, что Нестеров ветер использовал. Мы боимся летать при сильном ветре, а он все заранее рассчитал. Попутный ветер его и донес... Вот, вы не читали, на¬верное, а тут сказано, что «скорость ветра была около двадцати метров в секунду».
—    Как его не разбило при взлете?..
Такие споры возникали часто, а когда начинали летать, получали первые навыки, то уже мечтали достичь совершенства Нестерова.
 
     Вечером 24 мая 1914 года в воскресный день, когда в школе почти никого не было, дежурный да еще несколько офицеров услышали знакомый рокот мотора и выбежали на улицу.
Сделав над Гатчиной круг, неведомый «ньюпор» зашел на посадку и плавно приземлился.
—    Кто бы это мог быть? — спрашивали друг у друга офицеры, бежавшие к нежданному гостю.
Из двухместного самолета вышли двое. В летчике тут же узнали самого штабс-капитана Нестерова. Вторым был его механик, унтер-офицер Нелидов.
—    Откуда вы? Почему не дали телеграмму?
—    И так поздно...
—    Я, господа, сегодня утром вылетел из Киева, да вот чуть задержался в пути.
—    Из Киева? Сегодня?! — Офицеры были потрясены.
—    Это же рекорд, Петр Николаевич!
—    Спасибо, спасибо, господа! Никто не видел брата, его здесь нет?
—    Мы пошлем сейчас за ним, он ведь в Соколове живет.
—    Я знаю, спасибо...
Этот перелет и в самом деле был всероссийским рекордом. Даже сразу двумя: самый дальний перелет в течение одного дня и самый продолжительный полет с пассажи¬ром.
     Уже утром журналисты примчались в Гатчину. Расспрашивая Нестерова о подробностях полета, многие удивлялись: отчего никто не был предупрежден?
Нестеров не назвал истинной причины своего внезапного появления. При всей своей серьезности он не был лишен и здорового честолюбия. Ему хотелось произвести эффект, если все получится, и не уронить своего авторитета в случае неудачи.
Была еще одна причина, в силу которой прилетел он именно в эти дни.
     Буквально накануне приехавший в Петербург знаменитый французский летчик Пегу демонстрировал свои полеты. Кроме множества фигур высшего пилотажа он в течение часа выполнил 37 мертвых петель.
     Зато был человек удивительной смелости и летного таланта. О нем впервые заговорили еще в 1913 году. Началось же все так: Луи Блерио обратил внимание, как трудно гидросамолету взлетать и садиться на волнах. Летчик-конструктор нашел выход — придумал и поставил под кабиной вилку с автоматическим захватом. При взлете гидросамолет подвешивался на стальной горизонтальный трос, натянутый над водой, и, скользя по нему, отрывался, набрав необходимую скорость. При посадке нужно было пролететь под тросом и зацепиться за него вилкой.
Взлететь на заранее подвешенном самолете не такая уж сложность, а вот зацепиться за трос снизу на летящем аэроплане?!
     Кто возьмется за такой эксперимент? Взялся молодой пилот авиазавода Блерио в Бюке, малоизвестный Адольф Пегу. 9 августа он взлетел с троса, вернулся и с первого раза зацепился за него вилкой, и вот уже гидроплан спокойно повис над водой. Полет этот вошел в историю, но больше не повторялся, слишком опасным увиделся он наблюдателям и самому конструктору.
     19 августа Пегу произвел еще более рискованный опыт. Поднявшись на «блерио» до высоты 800 метров, он выключил мотор и... выбросился за борт с парашютом, специально созданным для применения на аэроплане!
     И этот опыт удался блестяще. Неожиданно он ознаменовался еще одной сенсацией: самолет Пегу, оставшись без пилота, сначала пошел носом вниз, затем сам выровнялся в воздухе, плавно спланировал на землю и благополучно сел!..
Пегу не успокоился. Наблюдая за поведением брошенного им самолета, он задумал пролететь вверх колесами; аппарат был близок к такому положению, надо было только ему помочь.
     Теперь уже Пегу ставит в кабину привязные ремни, которых тогда еще не существовало. Залезает в кабину моноплана, заранее перевернутого в ангаре вверх колесами, висит на ремнях вниз головой. Держат. Теперь можно в полет.
Разогнав на пикировании самолет, Пегу выворачивает его вверх колесами и возвращает в нормальное положение, выполнив, по существу, полупетлю, еще не подозревая, что можно ее замкнуть. Это сделает наш Нестеров.
     О мастерстве француза справедливо писали газеты, но вот почему, еще предваряя выступление Пегу в России, его называли «отцом знаменитой мертвой петли»?
     Казалось, этот давний спор уже был разрешен заявлением самого Пегу, что он повторил петлю Нестерова и признает его приоритет. А тут снова подлили масла в огонь газетчики, что оскорбило Нестерова и его друзей.
     Крутень с товарищами даже ездил в редакцию одной из газет, сам Нестеров написал протестующее письмо, которое поместило «Новое время».
Нестерову хотелось посмотреть полеты Пегу как профессионалу, а вместе с тем прибыть в Петербург достойным соперником иностранного авиатора, обладателем нового рекорда, что и было блестяще исполнено.
     Перелет Киев — Петербург стал сенсацией номер один, имя Нестерова не сходило с газетных полос, в его честь устраивали многолюдные приемы, предупредительны к нему стали даже в военном ведомстве, где летчик добивался отпуска средств на строительство самолета собственной конструкции.
     Вместе с генералом Кованько Нестеров приехал в Гатчину на открытие летного сезона.
—    Поздравляю, поздравляю, — обнимает он Крутеня, — инструктор говорит, что успехи завидные.
—    Какие там успехи, все только начинается. А вот верно ли, что вы, Петр Николаевич, свой самолет строить будете?
—    Теперь, можно сказать, что верно. Наконец-то деньги дают. А ведь я из-за денег чуть было на гастроли не отправился.
—    Вы? На гастроли?
—    А что удивительного? Слышали о летчике Славороссове?
—    Это который в Италии чуть не сгорел в воздухе? По¬мню, конечно, читал в газетах, тогда много писали о нем.
—    Я тоже не был с ним знаком, но летчик он очень хороший, такую славу принес фирме «Капрони», мировой рекордсмен.
—    Так он жив, летает?
—    Не только жив, но и, видимо, полон сил. Я от него не так давно послание получил из Вены, впрочем, уже порядочно времени прошло, в начале зимы это было. Так вот, на гастроли он приглашал, мертвые петли демонстрировать, большие деньги сулил. Я это письмо даже привез, хотел показать здешним начальникам, мол, не дадите денег, придется службу бросать, поеду на заработки. К счастью, до этого не дошло.
—    Куда же он приглашал?
Нестеров достал из бумажника небольшой конверт:
—    Почитайте, если хотите.
—    Интересно. — Крутень взял протянутый конверт. «Киев, авиатору Нестерову.
Милостивый государь, господин Нестеров!
Из газет я знаю, что Вы первый авиатор, который сделал петлю в воздухе. Ввиду большого интереса к полетам такого рода я хотел бы знать, не найдете ли Вы возможным совершить совместно со мной несколько публичных полетов такого рода в столицах Европы. Аппарат типа авиатора Пегу будет к Вашим услугам. Ввиду интереса можно будет заработать приличные деньги в короткое время.
Убедительно прошу на письмо ответить телеграммой по адресу: Вена, до востребования.
Готовый к услугам авиатор X. Славороссов».
—    Что же вы ему ответили?
—    Нехорошо получилось: думал долго, сначала решил согласиться, потом передумал... И ничего не ответил. Надо было написать, бог знает, что он обо мне мог вообразить. Ругаю себя за бестактность.
—    Напишите хоть теперь.
—    Куда? Где он? У нас ведь сообщают либо о рекордах, либо о гибели летчиков. Кто-то из знакомых одесситов говорил, будто он теперь во Франции. И в самом деле нужно разузнать.
—    Почему же он домой не вернется?
—    Трудно у нас прожить летчику-спортсмену, надо продавать себя кому-нибудь. На что уж Уточкин знаменит, и тот у банкира Анатры на содержании. Летает по всем го¬родам за проценты от выручки. Разве это дело? Видимо, там, на Западе, все же попроще, уважение есть к авиаторам.
—    Скажите, Уточкин хороший летчик?
—    К сожалению, нет. Впрочем, он, несомненно, способный человек, смелый, я видел его полеты, но ведь не знает ничего, все делает на авось, по чутью, тут недолго и до беды. Неграмотно летает, как многие. Если хотите, вече¬ром поговорим, приходите к брату...
—    Вы еще долго пробудете здесь?
—    Нет, еду в Москву, к Жуковскому. Там вместе с ним выступаю с лекцией в Политехническом. И Пегу будет.
—    Пегу?
—    А что вы так удивлены? Он превосходный летчик и порядочный человек. И петлю он бы мог сделать раньше меня, он же прежде всех уже летал вниз головой, полупетлю описывал... Я и спешил, чтобы его опередить. Нам с ним делить нечего.
Позже, из газетных отчетов Крутень узнал, что лекция прошла очень хорошо. Жуковский высоко оценил вклад Нестерова и Пегу, обосновал их достижения теоретически.
     А Нестеров и Пегу, восторженно встреченные публикой, прямо на эстраде расцеловались, к удовольствию всех присутствующих.
Закончив программу полетом на «фармане», Крутень и его товарищи начали осваивать «ньюпор», самолет более скоростной, принятый на вооружение в армии. При успешном овладении «ньюпором» Крутеню можно было рассчитывать на хорошую аттестацию, которая давала право претендовать на должность командира отряда (авиационные отряды входили в состав воздухоплавательных рот).
Лето пролетело незаметно, экзамены Крутень сдал блестяще, но все планы, которые они так часто обсуждали с друзьями, нарушила война. Летчиков распределяли прямо в действующую армию.
     Крутень не забыл давнего разговора с Нестеровым, что будет считать себя настоящим летчиком, когда выполнит нестеровскую петлю.
Перед самым отъездом из школы поручик пригласил друзей, выкатил с ними из ангара «Фарман-20», на котором показывал высший пилотаж француз Пуарэ.
—    Что ты задумал?
—    Еще один экзамен, для себя.
—    Смотри не зарывайся...
—    Дальше фронта не пошлют, а там и так наше место. Крутень уже в кабине:
—    Контакт!
Кругами набрав высоту, летчик бросает самолет в пике и одну за другой крутит две мертвые петли!
—    Теперь я летчик, черт возьми! — кричит он от счастья, от гордости, распирающей душу, от самого простого ребячьего озорства, пережитого каждым начинающим авиатором.
Категория: Эра Авиации | Просмотров: 1239 | Добавил: Gebieter | Рейтинг: 0.0/0

Календарь

«  Февраль 2010  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728